В последние годы события, разворачивающиеся вокруг Гренландии, вновь показали, что Арктический регион стал не только зоной экологического и экономического значения, но и пространством геополитической и стратегической конкуренции. Размещение ограниченного числа военного персонала европейских стран в Нууке формально было определено как учения и разведывательная деятельность, однако в контексте международных отношений очевидно, что этот шаг имеет высокий символический характер. Особенно в сочетании с настойчивыми заявлениями Дональда Трампа о том, что Гренландия является незаменимой с точки зрения «национальной безопасности» Соединённых Штатов Америки, данное развитие событий сделало более заметными хрупкие балансы в трансатлантических отношениях.
Статус Гренландии определяется как полуавтономная территория, находящаяся под суверенитетом Дании. Однако с ростом геостратегической значимости Арктики становится ясно, что этот статус перестаёт быть лишь юридической рамкой и превращается в элемент соперничества крупных держав. Соединённые Штаты уже располагают в регионе военной базой, которая обеспечивает Вашингтону операционные возможности в Арктике. Несмотря на это, продолжение Трампом риторики прямого «контроля» было воспринято как фактор давления, не соответствующий традиционным союзническим отношениям. В этом контексте ограниченное, но скоординированное военное присутствие европейских стран направлено не столько на демонстрацию реальной силы, сколько на достижение политического сдерживания.
С европейской стороны особенно заявления Эмманюэля Макрона показали, что данный вопрос не ограничивается лишь суверенитетом Дании, но также связывается с коллективной безопасностью Европейского союза (ЕС) и Организации Североатлантического договора (НАТО). Подчёркивание Макроном Гренландии как «территории, принадлежащей Европе», отразило стремление ЕС выступать в Арктике в качестве нормативного актора.[i] Данный дискурс показал, что в противовес односторонним аргументам США, основанным на соображениях безопасности, был выдвинут контраргумент, опирающийся на многосторонность и право союзнических отношений.
То, что данное военное развертывание было осуществлено в рамках учений, проводимых под руководством Дании в структуре НАТО, стало ключевым фактором с точки зрения правовой и политической легитимности. Эта ситуация носит характер послания, переданного без прямого вызова Соединённым Штатам, но с напоминанием о балансе сил внутри альянса. В частности, заявление французского дипломата Оливье Пуавр д’Арвора о том, что «будет показано присутствие НАТО», выдвинуло на первый план не столько военный потенциал, сколько претензию альянса на своё присутствие.[ii]
Риторику США в отношении Гренландии возможно оценить в рамках теорий международных отношений. С реалистической точки зрения стремление Вашингтона установить прямой контроль над стратегическим регионом, ссылаясь на растущую активность России и Китая в Арктике, рассматривается как соответствующее логике максимизации силы и безопасности. Однако с позиции либерального институционализма тот же подход интерпретируется как позиция, подрывающая доверие между союзниками и размывающая легитимность существующих институтов. Высказывания Трампа в духе «Дания ничего не может сделать» усилили впечатление, что международное право и союзническая солидарность отодвигаются на второй план.[iii]
Ограниченное военное присутствие европейских стран в данном контексте проявилось как балансирующая реакция. Участие Германии, Франции, скандинавских стран и Соединённого Королевства в процессе с небольшими подразделениями не преследовало цель военного соперничества с Соединёнными Штатами; напротив, была избрана стратегия повышения политической цены. Характеристика возможного вмешательства США премьер-министром Польши Дональдом Туском как «политической катастрофы» указала на то, что внутренний конфликт в рамках альянса может привести к последствиям, ставящим под сомнение саму основу существования НАТО.[iv]
Обвинения России в адрес НАТО в наращивании военного присутствия в Арктике показали, что регион перестал быть исключительно трансатлантическим вопросом и стал частью глобального соперничества великих держав. Реакция Москвы продемонстрировала, что каждый шаг НАТО влияет не только на баланс сил с Вашингтоном, но также на соотношение сил с Россией и косвенно с Китаем. Это обстоятельство позволяет говорить о том, что события, сосредоточенные вокруг Гренландии, сформировали многоуровневую дилемму безопасности.
Открытое неприятие местными властями и населением Гренландии идеи присоединения к США вновь актуализировало вопрос легитимности локальных акторов, который часто игнорируется в международных отношениях. Заявления премьер-министра Гренландии Йенса-Фредерика Нильсена о том, что предпочтение будет отдано Дании, показали, что дискуссия о суверенитете должна рассматриваться не только на межгосударственном уровне, но и в контексте принципа самоопределения. Это, в свою очередь, усилило восприятие того, что риторика Трампа о «покупке» или «контроле» находится в явном противоречии с нормами современного международного права.
Возможность прямого применения США военной силы против страны — члена НАТО в контексте международных отношений означала бы не только кризис безопасности, но и структурный разрыв, подрывающий саму учредительную логику системы союзов. Статья 5 НАТО, регулирующая принцип коллективной обороны, прямо основана на предположении внешней угрозы, и в случае, если такая угроза исходит изнутри альянса, существует высокая вероятность фактической нефункциональности данного нормативного механизма. Кроме того, подобный шаг со стороны США ослабил бы их лидерскую роль, основанную на международном праве и союзнических отношениях, а также создал бы условия для более широкой инструментализации риторики, оправдывающей применение силы, в глобальном масштабе.
В этом контексте, хотя превращение подобного вмешательства в прямой военный конфликт между США и Европой в краткосрочной перспективе оценивалось как маловероятное, политические последствия рассматривались как долгосрочные и глубокие. Более вероятным сценарием стало бы не вступление европейских государств в открытую военную конфронтацию с США, а развитие ответных реакций в виде дипломатической изоляции, институционального разрыва и ускорения поисков стратегической автономии. Такая динамика ведёт к фактическому размыванию трансатлантической архитектуры безопасности и серьёзной постановке под сомнение сдерживающего потенциала НАТО. Следовательно, основной риск проявляется не столько в возможности горячей войны, сколько в втягивании американо-европейских отношений в затяжной кризис доверия и процесс стратегического расхождения.
Наконец, кратко оценивая данный вопрос в контексте Венесуэлы, следует отметить, что высокопрофильные шаги США в отношении президента Венесуэлы Николаса Мадуро напрямую связать с гренландским вопросом не представляется возможным. Вместе с тем известно, что в международных отношениях жёсткие действия государств в отдельных регионах формируют косвенные сигналы не только для страны-объекта, но и для третьих акторов. В этом смысле демонстрируемый в венесуэльском кейсе подход, сочетающий применение силы и давление на дипломатические нормы, был интерпретирован как отражение модели принудительной дипломатии, характерной для периода президентства Дональда Трампа. Подобные шаги, направленные не столько на прямое военное вмешательство, сколько на создание неопределённости и повышение восприятия риска со стороны оппонента, выполняли символическую функцию, демонстрируя, какие границы США готовы раздвигать в глобальном масштабе. Таким образом, действия США в Венесуэле были восприняты не как прямая угроза в контексте Гренландии, а как напоминание о сдерживающем потенциале американской силы, адресованное международным акторам, включая союзников.
В заключение следует отметить, что военная и дипломатическая активность, сформировавшаяся вокруг Гренландии, продемонстрировала превращение Арктики в новый геополитический фронт. Ограниченное, но скоординированное военное присутствие Европы было воспринято не как прямой вызов США, а как напоминание о внутриальянсных нормах, принципе суверенитета и многостороннем подходе к безопасности. В ходе данного процесса стало очевидно, что попытки одного члена НАТО оказывать фактическое или риторическое давление на другого несут серьёзные риски для долгосрочной целостности альянса. Таким образом, гренландский вопрос превратился в пример, в рамках которого на испытание была поставлена не только безопасность Арктики, но и будущее трансатлантического порядка.
[i] Kirby, Paul. “European Military Personnel Arrive in Greenland as Trump Says US Needs Island”, BBC News, www.bbc.com/news/articles/cd0ydjvxpejo, (Дата доступа: 18.01.2026).
[ii] Там же.
[iii] Там же.
[iv] Там же.
