В XXI веке международная конкуренция, выходя за рамки классических военных и дипломатических инструментов, приобретает многомерный характер, основанный на производстве знаний, управлении восприятием и формировании рамок легитимности. Одной из сфер, где эта трансформация наблюдается наиболее отчётливо, является Ближний Восток. Конфликты и политические кризисы в регионе сегодня определяются не только военными и политическими балансами на местах, но и тем, каким образом они представляются и репрезентируются глобальной общественности посредством цифровых платформ. В этом процессе цифровые среды перестали быть лишь каналами объективной передачи событий и превратились в стратегические пространства, которые конструируют приписываемые событиям смыслы, очерчивают границы легитимности и становятся конститутивным элементом геополитической реальности. В данном контексте Ближний Восток всё в большей степени оказывается в центре многоуровневой конкуренции за гегемонию и легитимность, разворачивающейся в цифровом пространстве наряду с физическими аренами конфликтов.
Данная трансформация указывает не просто на ускорение потоков информации, а на институционализацию сложной парадигмы гибридной войны, функционирующей посредством операций по управлению восприятием, нормативного фрейминга и стратегического конструирования политической истины. В рамках этой парадигмы цифровые платформы выходят за пределы роли обычных каналов коммуникации и превращаются в конституирующие акторы, размывающие границы между военным и политическим, а также между реальностью и её репрезентацией, формируя пространство перманентной борьбы. В этом контексте такие глобальные платформы американского происхождения, как X, Meta и YouTube, в ходе данного процесса перестают быть нейтральными инструментами и трансформируются в стратегическое пространство, в котором формируются геополитические дискурсы, избирательно применяются нормативные ценности и производится международная легитимность. Эта трансформация свидетельствует о том, что цифровое пространство используется не только для передачи информации, но и становится инструментом, на котором разыгрываются геополитические интересы и процессы производства легитимности. В данном контексте сходства и различия между цифровой репрезентацией протестных движений в Иране и онлайн-легитимацией региональных военных операций Израиля наглядно демонстрируют, каким образом цифровая среда превращается в продолжение и дополнение западноцентричных геополитических интересов, прежде всего ориентированных на США и Израиль.
Процесс, осуществляемый Соединёнными Штатами и Израилем на цифровых платформах, демонстрирует, что в обоих случаях с использованием одних и тех же инструментов — алгоритмической видимости, политик модерации и вирусных нарративов — выполняется сходная функция: производство легитимности через формирование нормативного рамочного поля. В иранском случае данная рамка конструируется через представление государства как актора, ассоциируемого с «нарушениями прав человека» и «дефицитом демократической легитимности», тогда как в израильском случае государство помещается в дискурсивное поле «права на самооборону» и «борьбы с терроризмом».
Однако использование этих общих инструментов по своей сути обслуживает две противоположные стратегические цели. В иранском случае цифровая репрезентация направлена на подрыв внутренней легитимности государства и его позиционирование на международной арене как изолируемого и «проблемного» актора, тогда как в израильском случае цифровая легитимация нацелена на укрепление легитимности внешнеполитических действий государства и его защиту в рамках международного права. Иными словами, одни и те же цифровые механизмы в одном случае задействуют нормы (права человека, свобода выражения) как инструмент атаки и проблематизации, а в другом — нормы (право на самооборону, безопасность) как инструмент защиты и легитимации. В этом контексте становится очевидным, что цифровые платформы не являются лишь пассивными средствами отражения событий; напротив, они выступают конституирующими акторами, активно реконструирующими границы между «легитимными» и «нелегитимными» действиями в международных отношениях. Данный процесс конструирования наглядно демонстрирует, каким образом нормативная сила на практике применяется избирательно, инструментально и в соответствии с геополитическими интересами, тем самым закрепляя центральную роль цифровых платформ в современных борьбах за власть и легитимность.
В этом контексте цифровая репрезентация общественных движений в Иране на цифровых платформах представляет собой парадигматический пример данной новой формы конкуренции. Речь идёт не о простом распространении новостей, а о процессе, в рамках которого события вырываются из своего локального контекста и наделяются глобальным политическим смыслом посредством символов и нарративов, выдвигаемых на передний план алгоритмами платформ. Так, например, превращение лозунга «Женщина, жизнь, свобода» в вирусный символ встроило протесты в дискурсивную рамку, которая структурно ставит под сомнение легитимность иранского государства. Подобная цифровая репрезентация позиционирует Иран как постоянный источник «кризиса», «репрессий» и «нестабильности», одновременно подпитывая нарратив, который маргинализирует и обесценивает способность государства к реформированию.
Этот процесс, представляющий собой цифрово-операционную форму концепции «мягкой силы» Джозефа Найя, нацелен на подрыв внутренней легитимности Ирана без необходимости прямого военного вмешательства. В этом контексте цифровое пространство выполняет функцию инструмента, который дополняет классические экономические санкции и политику дипломатической изоляции, придавая им социальную основу и моральное оправдание. Одновременно данные платформы выполняют и функцию разведывательного бассейна. Колоссальный массив данных, генерируемый в ходе протестов, позволяет осуществлять анализ социальных динамик и тенденций международного общественного мнения в режиме реального времени, тем самым обеспечивая Соединённые Штаты информационными ресурсами для долгосрочного стратегического планирования в отношении региона.
Другая сторона данного процесса демонстрирует, каким образом военная активность Израиля в регионе легитимируется через цифровые платформы посредством её «десекьюритизации». Операции в Газе и Ливане, в соответствии с алгоритмическими предпочтениями и политиками модерации платформ, преимущественно представляются в рамках дискурсов «права на самооборону» и «борьбы с терроризмом». Такое дискурсивное конструирование, ограничивая видимость контента, отражающего гуманитарные издержки операций, относительно сужает доступ к критическим перспективам, которые ставят данные действия под сомнение в контексте международного права. Таким образом, в иранском контексте универсальные нормы, такие как «демократия» и «права человека», приобретают центральное значение, тогда как в израильском случае эти же нормы оттесняются на второй план перед дискурсом «государственной безопасности». Данный двойной стандарт указывает на то, что источник и механизм функционирования нормативной силы находятся не столько в самих государствах, сколько в частных технологических компаниях, базирующихся в США, и в их алгоритмической логике. Это обстоятельство свидетельствует не об универсальности норм, а о закодированном в цифровом пространстве отражении определённого геополитического порядка. Такая закодированная структура не остаётся на уровне абстрактной концептуальной рамки, а обретает функциональность через конкретные механизмы симбиотических отношений между акторами, ориентированными на США и Израиль, и цифровыми платформами. Эти механизмы действуют на трёх основных уровнях: циркуляция человеческого капитала, право-стратегическая координация и единство экономических интересов. Функционирование данных механизмов применительно к Ближнему Востоку, в особенности в отношении политики по Ирану и Израилю, наглядно показывает, что эта взаимосвязь порождает конкретные геополитические последствия, а не является абстрактной структурой.
Во-первых, циркуляция человеческого капитала формирует критически важный канал, который размывает границу между государством и частным сектором. Представители высшего разведывательного сообщества (ЦРУ, АНБ) и оборонной бюрократии переносят в технологические компании свой уровень допуска к секретной информации, доступ к внутригосударственным сетям и специфическое восприятие национальных интересов. Так, например, бывший аналитик разведки, специализирующийся на Иране, работающий в подразделении «политик безопасности» социальной медиаплатформы, способен непосредственно влиять на решения по модерации контента и алгоритмической видимости, связанные с кампаниями, нацеленными на руководство в Тегеране. Эти лица, занимая в компаниях должности вроде «директора по публичной политике» или «старшего советника по безопасности», формируют стратегии модерации контента, протоколы обмена данными и модели взаимодействия с государственными структурами. В обратном направлении также наблюдаются переходы — из технологических компаний в цифровые подразделения государства. Это, в свою очередь, позволяет государственным институтам лучше понимать технические и коммерческие реалии функционирования платформ и соответствующим образом выстраивать регулирование.
Во-вторых, право-стратегическая координация функционирует не через прямые приказы, а посредством структурных стимулов и обязательств. Государство использует такие бесспорно легитимные озабоченности, как «борьба с терроризмом», «иностранное вмешательство», «сексуальная эксплуатация детей» и иные угрозы безопасности, в качестве основания для регуляторного и правового давления на платформы. В этих рамках становится проще квалифицировать связанные с иранским государством группы или определённые политические дискурсы как «террористическую пропаганду», а также оценивать некоторые формы антиизраильского активизма в категориях «антисемитизма» или «языка ненависти». В результате запрашиваются отчёты о прозрачности, разрабатываются механизмы ускоренного удаления для отдельных категорий контента и оказывается косвенное давление на алгоритмические рекомендательные системы. Платформы, адаптируясь к этим требованиям, снижают риск правовых санкций и одновременно укрепляют образ «ответственного актора». Тем самым геополитические приоритеты государства инкорпорируются во внутренние политики и практики платформ.
В-третьих, совпадение экономических интересов образует основную опору этих отношений. Крупные технологические платформы зависят от международного политического и экономического влияния США для сохранения своего доступа к глобальным рынкам и операционной стабильности. Защита в условиях торговых войн, дипломатическая поддержка при выходе на зарубежные рынки и позиционирование этих компаний в качестве глобальных конкурентов цифровых платформ соперничающих государств (таких как Китай и Россия) являются ключевыми формами поддержки, предоставляемыми государством бизнесу. Например, всеобъемлющий санкционный режим США в отношении Ирана существенно ограничивает возможности платформ предоставлять услуги пользователям в Иране, получать рекламные доходы или развивать локальные партнёрства. Соблюдение этих санкций платформы рассматривают как предварительное условие сохранения отношений с США и доступа к глобальной финансовой системе. Взамен доминирование платформ над глобальной коммуникационной инфраструктурой предоставляет Соединённым Штатам незаменимый стратегический ресурс для проецирования мягкой силы, охвата целевых аудиторий и формирования общественного мнения в государствах-конкурентах. Эта взаимная зависимость создаёт мощный структурный стимул для того, чтобы платформы действовали в русле внешнеполитической линии государства.
Эти три механизма — циркуляция человеческого капитала, правово-стратегическая координация и совпадение экономических интересов — взаимно подпитывают друг друга, обеспечивая функционирование цифрового режима легитимности не как простой формы государственного контроля, а как сложной, самовоспроизводящейся системы, в которой обе стороны играют активную роль. Данная система институционализирует постоянный цифровой фронт, ставший полноценным компонентом гибридной войны и оказывающий устойчивое влияние на формирование региональных политик. В этом контексте ужесточение модерации контента, направленного в отношении Ирана, либо алгоритмическое усиление нарративов, легитимирующих израильский дискурс безопасности, наглядно демонстрируют прямое воздействие данной системы на региональные политические процессы.
Роль, которую цифровые платформы играют в борьбе за власть на Ближнем Востоке, выходит далеко за рамки их функции как простых средств передачи информации. Эти платформы, выступая конституирующими компонентами геополитической реальности, определяют границы того, какое насилие становится видимым, какой голос оказывается слышимым и какое утверждение признаётся легитимным. Структурное превосходство Соединённых Штатов в этой сфере позволяет им укреплять региональную гегемонию не только в военной и экономической плоскостях, но и в пространстве восприятия и смыслов. Данная ситуация выдвигает на передний план критически важные вопросы о том, каким образом в будущем будет формироваться сопротивление цифровой асимметрии и как региональные акторы будут адаптироваться к этим новым динамикам власти.
Цифровой фронт гибридной войны, как это наглядно проявляется на примерах Ирана и Израиля, не ограничивается лишь формированием пространства противоборства между региональными акторами; он одновременно сохраняет своё значение как ключевая среда, в которой на глобальном уровне заново переосмысливается и переоформляется международный порядок по осям технологий, права и суверенитета. В этом контексте цифровые платформы, опираясь на симбиотические отношения между государствами и технологическими компаниями, становятся постоянной составляющей современной гибридной войны, поскольку, с одной стороны, минимизируют издержки и риски прямого военного вмешательства, а с другой — обеспечивают непрерывное производство перцептивного и дискурсивного давления.
