Участие Президента Республики Корея Ли Чжэ Мёна в Саммите лидеров Организации Североатлантического договора (НАТО), который состоится 7–8 июля 2026 года в Анкаре, а также стремление страны интегрироваться в крупнейший мировой рынок оборонных закупок, в литературе по международным отношениям рассматривается как многослойный переломный момент. В период, когда мировая архитектура безопасности всё больше интегрирует евроатлантическое и индо-тихоокеанское пространства, данный шаг южнокорейского руководства является не столько коммерческой инициативой, сколько глубокой стратегией геополитического позиционирования. Интеграция блока IP4 (Австралия, Япония, Новая Зеландия и Республика Корея) с НАТО указывает на то, что безопасность евроатлантического и индо-тихоокеанского регионов всё больше объединяется вокруг единой концепции безопасности. Участие Ли в Саммите в Анкаре выходит за рамки статуса пассивного наблюдателя, отражая стремление к интеграции в крупнейший мировой рынок оборонной промышленности. Данный шаг является одним из наиболее актуальных и амбициозных примеров стратегии средней державы, которая стремится максимизировать свою безопасность и благосостояние в условиях глобального соперничества великих держав.[i]
Данный политический и военный манёвр рассматривается как продолжение доктрины Южной Кореи, направленной на утверждение её в качестве глобального и ответственного актора. Южнокорейское руководство, застрявшее между традиционной северокорейской угрозой и узкой геополитикой Корейского полуострова, было вынуждено расширить свой стратегический горизонт на фоне российско-украинской войны и кризисов глобальных цепочек поставок. Данный визит, состоявшийся по приглашению Генерального секретаря НАТО Марка Рютте, свидетельствует о том, что Республика Корея выходит из роли пассивного союзника Соединённых Штатов Америки (США) и превращается в активного поставщика безопасности, способного обеспечить потребности стран НАТО в сфере конвенциональных вооружений и высоких технологий. Данная ситуация, в контексте теории гегемонистской стабильности рассматривается как одно из наиболее наглядных проявлений стратегии Соединённых Штатов Америки (США) по распределению глобального бремени безопасности между своими союзниками в Азии.[ii]
Самой выделяющейся краткосрочной стратегической мотивацией Южной Кореи на саммите НАТО в Анкаре является стремление превратить свою оборонную промышленность в одного из мировых лидеров данной отрасли. Как отметил советник по национальной безопасности Ви Сон Лак, государства-члены НАТО стремительно увеличивают свои оборонные бюджеты до рекордных уровней на фоне углубляющейся геополитической нестабильности. Сеул стремится получить свою долю этих расходов, обеспечив интеграцию национальной армии и оборонной промышленности в цепочки поставок НАТО. К тому же это стремление не ограничивается лишь увеличением объёмов экспорта, но, а также включает в себя создание устойчивой военно-промышленной взаимозависимости с западными государствами через поставки танков К2, самоходных гаубиц К9 и лёгких боевых самолётов FA-50.[iii]
В долгосрочной перспективе, с точки зрения национальных интересов и соображений безопасности, Республика Корея стремится застраховать себя от возможных изменений внешнеполитического курса Соединённых Штатов, в частности от вероятности прихода изоляционистской администрации к власти. На случай ослабления американского сдерживающего зонтика в Азии, Сеул напрямую выстраивает мост безопасности с европейскими государствами, опираясь на собственный военный потенциал. Стремление Южной Кореи стать четвёртым крупнейшим экспортёром вооружений в мире после США, России и Франции рассматривается как один из ключевых факторов обеспечения экономической устойчивости Кореи. Конкуренция со стороны Китая в традиционных отраслях промышленности вынуждает Сеул превратить экспорт высокотехнологичной оборонной продукции в новый локомотив национальной экономики.
С точки зрения внутреннеполитической динамики данный курс является результатом прагматичного подхода президента Ли Чже Мёна, вступившего в должность в июне 2025 года. Традиционно южнокорейские левые (прогрессивные) политические партии относились скептически к чрезмерной военно-политической интеграции с Западом и отдавали приоритет диалогу с Северной Кореей. Однако Ли, придерживаясь «деидеологизированной дипломатии», представил экспорт вооружений обществу как вопрос национального достоинства и экономического развития. Благодаря данной стратегии администрация Ли заручилась поддержкой консервативных военных и бюрократических кругов (военно-промышленного комплекса), а также использовала доходы от экспорта продукции оборонной промышленности для урегулирования внутренних экономических проблем, включая высокую инфляцию и безработицу.[iv]
Согласно неореалистической концепции Кеннета Уолтца, исследующей структурную динамику международной системы, курс Южной Кореи на сближение с НАТО представляет собой системную стратегию балансирования. Современный мировой баланс сил обусловлен переходом от однополярной гегемонии Соединённых Штатов Америки (США) к многополярной и хаотичной конкурентной среде. Затяжная российско-украинская война и растущая военно-морская мощь Китая в Азиатско-Тихоокеанском регионе подталкивают НАТО и его азиатских партнеров к углублению системной солидарности. Ограниченные возможности НАТО по производству боеприпасов нуждается в компенсации за счёт промышленных производственных линий Южной Кореи. Несмотря на то, что системная анархия подталкивает государства прибегать к самопомощи, интеграция K-Defense в систему НАТО фактически означает формирование единого технологического и конвенционального барьера сдерживания против оси Китай-Россия-Северная Корея.
Анализ на государственном уровне сосредоточен на влиянии бюрократического аппарата, механизмов принятия решений и характера гражданско-военных отношений в Южной Корее на данный процесс. За данным курсом стоит современное проявление модели «государства развития» (developmental state). Государственное управление программами оборонных закупок (DAPA), а также такие крупнейшие чеболи, как Hanwha Aerospace и Korea Aerospace Industies (KAI), имеющие значительный лоббистский потенциал, являются ключевыми движущими силами, определяющими внешнеполитический курс страны. Бюрократический аппарат, стремящийся преодолеть застой экспортно-ориентированной модели экономического роста, использует дипломатический потенциал государства практически как инструмент продвижения интересов крупных промышленных конгломератов. На данном этапе внешнеполитические решения могут рассматриваться не столько как следствие геополитической необходимости, сколько как результат стремления внутренних экономических коалиций и оборонной бюрократии к максимизации своих общих интересов. Вынесение в повестку дня переговоров с премьер-министром Канады Марком Карни по вопросу тендера на поставку подводных лодок, наглядно демонстрирует, насколько тесно государственная дипломатия переплетается с коммерческими целями.
На уровне индивидуального лидерства и психологических восприятий центральное место занимает политическая эволюция президента Ли Чжэ Мёна. Ли, пришедший к власти как прогрессивный политик, представляет собой гибкий и ориентированный на результат профиль, придерживающийся «уличного прагматизма». В его представлении о мире, продажа оружия НАТО и ведение мирных переговоров с Северной Кореей через Монголию не противоречат друг другу; напротив, это многослойные стратегии, взаимно дополняющие и усиливающие друг друга. Ли действует не столько исходя из догм традиционной союзнической лояльности, сколько на основе рационального анализа издержек и выгод. Восприятие Ли и его команды как лиц, принимающих решение, основано не столько на международных моральных нормах, сколько на стремлении к выживанию и процветанию. Данная ситуация свидетельствует о совпадении между стремлением лидера к собственному политическому выживанию с рефлексом государства, направленным на обеспечение своей безопасности и сохранение жизнеспособности.
Данный курс, принятый президентом Ли окажет значительное влияние на баланс сил в Индо-Тихоокеанском регионе. Китай рассматривает институциональную интеграцию стран IP4 с НАТО как создание своего рода «мини-НАТО в Азии», направленное на стратегическое окружение Китая, и воспринимает данный процесс как прямую угрозу своей национальной безопасности. Выстраивание Южной Кореей инновационных сетей со странами НАТО в сфере беспилотных технологий, космических разработок и искусственного интеллекта, представляет собой стратегический урон, нанесённый на стремление Пекина к достижению технологического превосходства. С другой стороны, данная интеграция усиливает конвенциональный потенциал сдерживания Сеула в ответ на ядерный шантаж со стороны Северной Кореи, также способствуя ещё большему сближению Пхеньяна с Россией.[v]
Региональная стратегия деэскалации, принятая администрацией Ли, заслуживает особого внимания. Запланированный визит в Монголию вскоре после саммита НАТО в Анкаре, является классическим примером стратегии балансирования. Традиционно дипломатические каналы Улан-Батора с Северной Кореей призваны смягчить дилемму безопасности, появившейся вследствие военного сближения Южной Кореи с НАТО. Используя Монголию как своеобразный дипломатический буфер, администрации Ли стремится одновременно выступать как поставщик вооружений для Запада, так и как миротворец для Азии.[vi]
Тот факт, что Саммит НАТО 2026 года будет проводиться в столице Турции—Анкаре, а также участие в нём президента Республики Корея имеют исключительно важное символическое значение как с точки зрения трансформации самого альянса, так и в контексте смещения современных геополитических осей. Турция, являясь членом НАТО с 1952 года, обладает второй по численности армии в альянсе, что делает её ключевой опорой юго-восточного фланга альянса. Проведение саммита в Анкаре под председательством президента Реджепа Тайипа Эрдогана подтверждает незаменимую позицию Турции и её стратегическую автономию в треугольнике Чёрное море-Ближний Восток-Кавказ. Сегодня Анкара является уже не просто центром, обеспечивающим защиту границ, а одним из главных центров притяжения Альянса в сфере кризисного управления, посредничества и развития оборонной промышленности.[vii]
Динамика, которая будет сформирована между Турцией и Южной Кореей в рамках данного саммита, опирается на глубокие исторические и технологические корни. Героизм турецкой бригады во время Корейской войны 1950 года и сформировавшаяся после риторика «кровного братства» сегодня трансформировались в высокотехнологичное сотрудничество в сфере обороны. Южнокорейская силовая установка, использованная для проекта основного боевого танка Altay, а также тот факт, что самоходные гаубицы T-155 Fırtına созданы на основе технологии K9, свидетельствует о высокой степени интеграции оборонных архитектур двух государств. Саммит в Анкаре становится площадкой, где две взаимодополняющие друг друга средние державы утверждаются в качестве глобальных игроков, соответствующих стандартам НАТО.[viii]
Одной из ключевых целей президента Ли на саммите в Анкаре является формирование совместных сетей сотрудничества в сфере беспилотников (дронов) и искусственного интеллекта, что пересекается с всемирно признанным потенциалом Турции в области БПЛА. Объединение турецкой концепции применения беспилотников, доказавших свою эффективность в ходе военных действий в Украине и Нагорном Карабахе, с южнокорейским потенциалом в области микроэлектроники и искусственного интеллекта под эгидой НАТО может изменить будущую доктрину ведения асимметричной войн Альянса. Турция владеет потенциалом стать для Южной Кореи воротами на европейский рынок и рынок НАТО, а также совместным центром производства.
Проведение саммита в Анкаре свидетельствует о том, что восприятие угроз НАТО выходит за пределы классической оси холодной войны и всё больше расширяется в сторону Южного фланга, охватывающего Ближний Восток, безопасность Чёрного моря и борьбу с терроризмом. Многовекторная и независимая внешняя политика Турции указывает на то, что НАТО постепенно перестаёт быть структурой, служащей исключительно американским интересам, и трансформируется в многополярный институт, где партнёры и государства-члены согласовывают свои рациональные интересы. Присутствие на саммите в Анкаре стран IP4 таких как Южная Корея свидетельствует о том, что НАТО вышло за рамки регионального оборонительного союза, и превратилось в глобальную систему безопасности, основанную на защите демократических ценностей и принципов свободного рынка.
Анкарский саммит 2026 года и стремление Южной Кореи к интеграции свидетельствуют о предстоящем коренном парадигмальном изменении будущего НАТО. Будущее НАТО теперь зависит не только от зонтика ядерного сдерживания, но и от возможностей в области кибербезопасности, космической обороны и способности к бесперебойному производству конвенциональных боеприпасов. Альянс переходит от классической концепции территориальный обороны, основанной на статье 5, к этапу «коллективного производства, обмена технологиями и обеспечения безопасности цепочек поставок». Самым болезненным уроком российско-украинской войны является то, что даже самые современные вооружения недостаточны на поле боя, если они не могут производиться и поставляться в промышленных масштабах.
В конечном счёте, данный шаг, предпринятый руководством Ли Чжэ Мёна представляет собой успех стратегии решения тихоокеанских проблем безопасности за атлантическим столом переговоров. Анкарский саммит войдёт в историю как веха, ознаменовавшая соединение крупнейших геополитических регионов мира —евро-атлантичейкий и индо-тихоокеанский—посредством сотрудничества в сфере оборонной промышленности и инноваций. Объединение роли Турции как принимающей стороны и центрального государства с промышленным потенциалом Южной Кореи способно превратить НАТО из трансатлантического зонтика безопасности в гораздо более глобальную систему безопасности.
[i] “South Korea President Lee heads to NATO summit with eye on world’s largest defence market”, Asia News Network, https://asianews.network/south-korea-president-lee-heads-to-nato-summit-with-eye-on-worlds-largest-defence-market/, (Дата обращения: 06.07.2026).
[ii] “South Korean President Lee to attend NATO summit in Türkiye”, Anadolu Agency, https://www.aa.com.tr/en/world/south-korean-president-lee-to-attend-nato-summit-in-turkiye/3984978, (Дата обращения: 06.07.2026).
[iii] “Lee to attend Nato summit”, The Star, https://www.thestar.com.my/aseanplus/aseanplus-news/2026/07/04/lee-to-attend-nato-summit#goog_rewarded, (Дата обращения: 06.07.2026).
[iv] “President Lee Jae Myung: A Year in Power”, Carnegieendowment, https://carnegieendowment.org/posts/2026/06/president-lee-jae-myung-a-year-in-power, (Дата обращения: 06.07.2026).
[v] Там же.
[vi] “Lee to attend NATO summit, visit Mongolia”, The Dong-a Ilbo, https://www.donga.com/en/article/all/20260704/6293266/1, (Дата обращения: 06.07.2026).
[vii] “Why Washington must take the opportunity of the NATO Summit to reengage with Turkey,” Atlantic Council, https://www.atlanticcouncil.org/blogs/turkeysource/why-washington-must-take-the-opportunity-of-the-nato-summit-to-reengage-with-turkey/, (Дата обращения: 06.07.2026).
[viii] “II. Turkey’s and NATO’s views on current issues of the Alliance”, Republic of Türkiye Ministry of Foreign Affairs, https://www.mfa.gov.tr/ii_—turkey_s-contributions-to-international-peace-keeping-activities.en.mfa, (Дата обращения: 06.07.2026).
