Регламент Европейского парламента, предусматривающий полное прекращение импорта трубопроводного газа и сжиженного природного газа (СПГ) из России к осени 2027 года, означает выведение энергетических отношений между Европейским союзом (ЕС) и Россией на правовую основу структурного и необратимого разрыва. Хотя данное решение получило импульс после войны в Украине, корни этой трансформации на самом деле уходят к газовым спорам между Россией и Украиной в 2006 и 2009 годах. Указанные кризисы вывели дискуссии ЕС об энергетической безопасности за рамки временных шоков поставок и наглядно показали, что энергетическая зависимость представляет собой фундаментальную стратегическую уязвимость.
Однако на протяжении многих лет энергетическая зависимость Европы от России рассматривалась в основном в рамках сугубо экономической рациональности, а сравнительно дешёвый и стабильный российский газ воспринимался как фактор, поддерживающий конкурентоспособность европейской промышленности. Тем не менее для Москвы эта зависимость была не только коммерческими отношениями, но и геополитическим рычагом, способным оказывать влияние на внешнеполитические и оборонные предпочтения Европы. Действительно, тот факт, что до войны около 45 % общего потребления [1] природного газа в ЕС приходилось на поставки из России, ещё больше углубил эту структурную асимметричную взаимозависимость.
Именно риски данной асимметричной зависимости превратились в конкретную угрозу в результате прекращения поставок по трубопроводам во время российско-украинских споров 2006 и 2009 годов. Эти перебои привели к серьёзным шокам поставок по всему Европейскому союзу, прежде всего в странах Центральной и Восточной Европы. Так, в ходе кризиса 2009 года поставки российского газа в Европу были полностью прекращены примерно на две недели, а в ряде стран объёмы газоснабжения сократились на уровни, достигавшие 70 %.[2] Данная ситуация привела к серьёзным перебоям — от промышленного производства до отопления домохозяйств — и во всей полноте выявила системные риски, порождаемые чрезмерной географической концентрацией источников энергоснабжения ЕС, доказав, что энергетическая безопасность является вопросом стратегического и геополитического характера, который невозможно эффективно регулировать исключительно рыночными механизмами.
В свете этого исторического контекста вторжение России в Украину 24 февраля 2022 года придало существующей стратегической уязвимости трансформирующий характер и превратило геополитический риск в реальный кризис. С началом войны Москва стала использовать природный газ как инструмент внешней политики и давления, создавая интенсивное экономическое и политическое давление на Европу посредством перебоев в трубопроводных поставках, введения квот и ценовых манипуляций. Многие государства — члены ЕС, прежде всего Германия, Италия, Польша и страны Центральной Европы, оказались в условиях стратегической уязвимости и были вынуждены в кратчайшие сроки перейти к экстренным мерам и поиску альтернативных источников поставок. Зимой 2022 года спотовые цены на газ в Европе выросли до уровня 1 000 долларов за 1 000 м³,[3] превратило энергетические издержки уже не просто в фактор затрат, а в прямую и неотложную угрозу макроэкономической стабильности и общественного благосостояния.
В ответ на данные чрезвычайные кризисные условия ЕС ввёл в действие многомерные меры, прежде всего стратегию REPowerEU, включая ускоренное расширение инфраструктуры СПГ, наращивание мощностей хранения и развитие механизмов совместных закупок. В результате этих интенсивных усилий снижение уровня зависимости от российского газа примерно до 12 % в настоящее время[4] свидетельствует о том, что фактический разрыв в значительной степени уже состоялся. Цель на 2027 год в своей основе направлена на придание данной фактической ситуации правовой и институциональной рамки. Это подтверждает, что трансформация в энергетической сфере носит не временный адаптационный, а структурный и долговременный характер. Принятое решение представляет собой не краткосрочную реакцию на кризисные условия, а стратегическое отражение уже изменившейся энергетической и безопасностйной реальности Европы.
Этот глубинный процесс трансформации заново определяет взаимосвязь между энергетической безопасностью ЕС и его геополитической автономией. Нейтрализация внешнеполитического рычага, который Россия получала и использовала через экспорт энергоресурсов, для Европы означает не просто намерение вывести энергетическую зависимость из разряда структурной уязвимости безопасности, но и достижение конкретного прогресса в этом направлении. Быстрый переход к альтернативным глобальным источникам — таким как СПГ из США, а также поставки из Норвегии, Алжира, Катара и Восточного Средиземноморья — диверсифицировал безопасность поставок ЕС и способствовал формированию более устойчивой и автономной геополитической позиции в энергетической сфере. Увеличение экспорта СПГ из США в Европу, с одной стороны, углубило и укрепило энергетическое измерение трансатлантических отношений, а с другой — превратило энергетический экспорт в эффективный геополитический инструмент для Вашингтона.
Переживаемая ЕС энергетическая трансформация одновременно соответствует целям Европейского зелёного курса. Поэтапный отказ от ископаемых видов топлива выполняет критически важную стратегическую функцию не только с точки зрения экологической устойчивости, но и в контексте демонтажа энергетической модели, основанной на зависимости от России. Возрастающие инвестиции в возобновляемую энергетику, водород и энергоэффективность в долгосрочной перспективе снижают внешнюю зависимость ЕС и основывают энергетическую безопасность на внутренних и контролируемых возможностях. Энергия перестала быть лишь экономическим ресурсом и превратилась в ключевой элемент безопасности и геополитической автономии.
С точки зрения России стратегическая утрата европейского рынка создаёт структурную уязвимость для её экономической модели, основанной на энергетическом экспорте, а также для доходов и внешней политики. Стратегия переориентации Москвы на азиатские рынки, прежде всего на Китай, хотя и обеспечивает определённую компенсацию в краткосрочной перспективе, остаётся ограниченной из-за недостаточной трубопроводной инфраструктуры, навязываемых ценовых скидок и зависимости от одного рынка, что снижает переговорную силу и рентабельность российского энергетического сектора. Закрытие европейского рынка СПГ подрывает технологические и финансовые возможности России и затрудняет доступ таких компаний, как «Газпром» и «Роснефть», к разработке новых проектов. В результате этого энергетическая дипломатия России в средне- и долгосрочной перспективе существенно ослабевает.
Колебания, вызванные энергетическим разрывом между ЕС и Россией, приводят к переформатированию региональной геополитики в Турции и Восточном Средиземноморье. Благодаря таким проектам, как TANAP и TAP, увеличению мощностей СПГ-терминалов и транзитного потенциала, Турция усиливает свои позиции как критически важный узел и энергетический хаб в обеспечении Европы диверсифицированными и освобождёнными от российской зависимости поставками энергии. Стратегия ЕС по структурному разрыву с российским газом превращает это географическое и инфраструктурное преимущество в политическую ценность, повышая геополитическую значимость Турции в регионе. Турция становится более центральным актором в транспортировке азербайджанского газа и потенциальных ресурсов Восточного Средиземноморья на Запад. Данная ситуация не только создаёт для Турции дополнительный переговорный ресурс в отношениях с ЕС, но и укрепляет её положение в региональной стратегии США.
В глобальном масштабе структурное решение ЕС о разрыве глубоко влияет на функционирование международных энергетических рынков. Оно усиливает конкуренцию за ресурсы и направляет процесс формирования мировых цен на газ в сторону всё большей зависимости от геополитических факторов. Энергетическая торговля формируется уже не только балансами спроса и предложения, но и союзническими отношениями, стратегическими санкциями и приоритетами национальной безопасности. Это свидетельствует о том, что энергия в международной системе перестала быть исключительно экономическим товаром и превратилась в один из ключевых инструментов стратегической проекции силы государств.
Цель ЕС на 2027 год представляет собой окончательное юридическое подтверждение намеренного и планомерного отказа от симбиотической, но асимметричной модели взаимозависимости с Россией, сложившейся в постхолодновоенный период. Это радикальное развитие демонстрирует, что энергия в архитектуре безопасности Европы стала не вспомогательным элементом, а центральной и определяющей осью. В новой парадигме, где энергия, экономика и геополитика тесно переплетены, энергетическая политика ЕС перестала быть сугубо техническим вопросом безопасности поставок и превратилась в стратегический инструмент, нацеленный на активное переустройство региональных и глобальных балансов сил. В контексте данной глобальной трансформации региональная транзитная роль Турции и интеграция энергетической и внешней политики США выделяются как ключевые факторы процесса. Таким образом, энергетический разрыв между ЕС и Россией приобретает значение базового феномена, наглядно демонстрирующего, что в XXI веке энергетическая безопасность, стратегическая автономия и геополитическая конкуренция неразрывно переплетаются.
[1] “In focus: EU energy security and gas supplies”, Focus, https://energy.ec.europa.eu/news/focus-eu-energy-security-and-gas-supplies-2024-02-15_en, (Дата Доступа: 02.02.2026).
[2] Nesterov, Andrei. (2026). “Russia-Ukraine ‘Gas War’ Damages Both Economies”, WorldPress, https://www.worldpress.org/europe/3307.cfm?utm, (Дата Доступа: 02.02.2026).
[3] “Gas prices in Europe over $ 1,000 per thousand cubic meters, after Western sanctions”, Eurasia Business News, https://eurasiabusinessnews.com/2022/02/23/gas-prices-in-europe-over-1000-per-thousand-cubic-meters/, (Дата Доступа: 02.02.2026).
[4] “EU agrees to gradually end Russian gas imports by January 1, 2028”, Reuters, https://www.reuters.com/sustainability/climate-energy/eu-agrees-gradually-end-russian-gas-imports-by-january-1-2028-2025-10-20/, (Дата Доступа: 02.02.2026).
